Новая литература (rubecoism) wrote,
Новая литература
rubecoism

Category:

Мир глазами Линор Горалик

Имя писательницы Линор Горалик знакомо многим. Она – писатель, поэт, переводчик, художник, публицист, культуролог, программист, маркетолог, участник и колумнист проекта «Сноб». Родилась в Днепропетровске. По образованию — программист, 10 лет проработала в области высоких технологий. С 2000 года живет и работает в Москве. Автор нескольких книг прозы и стихов, детских книг, монографий, руководитель ряда коммерческих и благотворительных проектов в области культуры. Интересуется в основном людьми, животными и текстами, которые произносят те и другие. У нее брали интервью известные писатели и журналисты. Участвовала в программе «Школа Злословия». В ней сочетаются интеллект и непосредственность.

http://www.openspace.ru/m/photo/2011/06/08/3.jpg

 


Линор, каждый из нас, так или иначе, обращается к детству. Вы пишите еще и для детей. Что для вас детство? Какие впечатления у вас остались? Тоскуете ли?

Сейчас мне видится, что детство любого человека – это  период, когда он обладает одновременно счастливым и несчастным свойством: быстро переходить от одной сильной эмоции к другой, при этом переживая каждую эмоцию чрезвычайно остро. Но в то же время детство – это ещё и время, когда окружающий, взрослый мир видит тебя вполглаза и слышит вполуха, будучи вполне уверенным, что происходящее с тобой – это так, моментальная глупость, поболит и пройдет. Любовь, гнев, страх, горе, счастье, отчаяние ребенка очень часто воспринимаются нами, взрослыми людьми, как нечто второстепенное по сравнению с их собственными переживаниями. Это кажется мне довольно ужасной историей. Приятно видеть, как общество меняется в последнее время, по-новому выстраивая взаимоотношения между детьми и взрослыми. Но все равно для меня писать детские книжки – это писать о том, что все эмоции - настоящие, и все эмоции заслуживают со стороны нас, взрослых, того же трепетного внимания, с которым мы любим относиться к самим себе.

 

Очень рано, с 16 лет вы начали преподавать. Что и где преподавали? Чему научились вы сами вовремя преподавания? 

Я преподавала с довольно раннего возраста подготовку ко вступительным экзаменам в израильские университеты, - к так называемому «психотесту». Главное, что мне дал опыт преподавания – это понимание, что хороший преподаватель должен ещё на пороге класса расстаться с презумпцией собственного всезнания и собственного исключительного ума. Я тогда по юности не понимала, что есть ситуации, в которых важнее быть понятным, чем выглядеть умным, и важнее передать другому нужные навыки, нежели выглядеть непогрешимым в своих знаниях. Самыми полезными были ситуации, когда ученики ловили меня на ошибках в решении каких-то задач. По молодости лет я часто пыталась упорствовать или выкручиваться, - и только потом поняла, что такие ситуации открывают дверь к взаимной работе учеников и учителей, что они глубоко ресурсны (например, на их примере можно демонстрировать, как самоуверенность приводит к неправильным решениям и неправильным выводам). Мне кажется, это полезное знание даже для тех, кто не особо много преподает.

С какого возраста стали серьезно относится к писательскому ремеслу? Кто из писателей оказал на вас большое влияние? На кого бы вам хотелось быть похожей?

Я начала всерьез интересоваться написанием текстов приблизительно в 25 лет, - то есть довольно поздно. Из-за этого мои сравнительно поздние тексты были совершенно чудовищны: то, что более одаренные коллеги успешно выписывали из себя лет в 14-17, я говнякала в том возрасте, когда человеку уже положено заниматься более или менее пристойным делом. К счастью, рядом оказались коллеги, не пожалевшие на меня сил: они помогали мне не только конкретными советами касательно моих собственных текстов, - они указали мне на огромный корпус чужих текстов, которые следовало прочитать (а не читала я к этому возрасту практически никакой современной русской литературы, - я работала в крайне далекой от подобных вещей, да и жизнь в другой стране не способствовала). Что же до влияний, - тут мне трудно говорить о чем-то конкретном, потому что важных для меня текстов довольно много; ну и плюс — о себе на самом деле почти никогда таких вещей на знаешь, это со стороны виднее. А что до вопроса про желание быть похожей на кого-то, - тут и ответа, наверное, не может быть. Это все равно что спросить: «Чьими голосом вы бы хотели говорить?». Конечно, хотела бы своим собственным. Получается или нет – не знаю.

Кого из современных писателей выделяете? За чьим творчеством следите?

«Следите» - это, наверное, громкое слово. Но я очень интересуюсь творчеством многих современных поэтов. Перечислять их имена можно долго, назову для примеров Львовского, Кукулина, Пащенко, Фанайлову, Дашевского, Гандлевского, Степанову, Жадана...К счастью, этот список можно продолжить.

В 2003 году стали лауреатом первой негосударственной премии «Триумф». Ее в разные годы получали Михаил Плетнев, Константин Райкин, Олег Янковский, Борис Покровский и другие...

Здесь очень важно отметить, что все люди, которых вы перечисляете, получили так называемую Большую премию «Триумф». Я, среди многих других авторов, актеров, музыкантов, - лауреат Малой премии «Триумф», присуждение которой было для меня чрезвычайно лестным и очень важным событием. В первую очередь, наверное, потому, что среди членов жюри оказались люди, чье мнение мне дорого.

Вы – успешный переводчик с иврита на русский язык. Благодаря вам многие узнали о писателе Этгаре Керете. Существует ли в Израиле сегодня хорошие писатели? Кого еще планируете перевести и сделать доступным для русскоязычных читателей?

Естественно, в Израиле существуют прекрасные писатели и прекрасные поэты, - было бы в высшей мере странно, если бы их там не оказалось. Касательно Керета - я сейчас перевожу ещё одну его книгу; надеюсь, все получится и она выйдет в самом ближайшем времени. Но вообще современную ивритскую литературу прекрасно переводят самые разные достойные люди; скажем один из моих любимых примеров – это переводы Меира Шалева, сделанные Рафаэлем Нудельманом и Аллой Фурман. Это - переводы блистательного ивритского писателя на изумительный русский язык; переводы, которые делают выход каждой книги Шалева событием не только для тех, кто интересуется израильской и вообще иностранной литературой, но и для тех, кто интересуется русскоязычным литературным текстом.

Я часто задаю вопрос Иосифа Бродского своим знакомым писателям. Он звучит так: «Чему научается прозаик у поэзии? Чему научается у прозы поэт?». Интересно было бы услышать ответ от вас.

Мне всегда казалось, что проза и поэзия – это никоим образом не противостоящие сущности. «Поэзия» и «проза», на мой взгляд, - два очень условных понятия, спор о значениях которых никогда не прекращается. Но если мы говорим здесь о каких-то условно-общих определениях прозы и поэзии, - возможно, человек, пишущий прозу, учится у поэзии предельному вниманию к плотности текста, к весу каждого слова, к свободе текста от воды, клея и прочего майонезика, которыми прозаический текст иногда норовит приправиться, чтобы легче хавалось. Если же говорить о том, чему, на мой личный взгляд, может научиться поэт, когда читает прозу, - я бы упомянула ту ясность и то интеллектуальное уважение, с которым лучшие прозаические тексты относятся к своему читателю; ту готовность беседовать с интеллектуально равным тебе читателем (а не вещать с пьедестала), которую демонстрирует нам лучшая интеллектуальная проза. Как, впрочем, и лучшая интеллектуальная поэзия. Именно поэтому, опять же, мне кажется, что формальные жанровые разделения скорее обедняют наши отношения с текстом, чем приносят в них нечто значимое.

Жорже Маторе говорил о существовании «современного пространства», который, безусловно, влияет на язык, мысль, искусство в целом. У каждого писателя существует свое пространство и видение. В каком пространстве существуете вы и ваш читатель?

Я, естественно, ничего не могу ответить от имени читателя. Что же до меня самой — я, наверное, живу в микропространстве, в микромире. У меня оптика примерно, как у муравья: я не вижу ничего большого и масштабного, но зато царапины на столе иногда могут рассказать мне (или, по крайней мере, мне так кажется) истории, от которых у меня в ацидопоре саднит и проподеум подрагивает. Пространство, в котором я существую, заканчивается не намного выше уровня моих собственных глаз. У этого очень много минусов, но есть и один, довольно значительный, плюс: в спектр моего зрения попадает довольно много живых людей.

Если есть сообщение, то существует адресант и адресат. Кто-то пишет, кто-то должен прочитать. Кому адресованы ваши тексты? Каков ваш идеальный читатель?

Я говорила недавно кому-то, просто повторю: когда я пишу тексты, я воображаю себе нескольких хорошо знакомых мне людей и состою с ними в некотором бесконечном, полувнятном воображаемом диалоге. Формально говоря, это люди – мой идеальный читатель, даже если они не читают все мои тексты подряд. Но я твердо знаю: если у меня возникает подозрение, что этим воображаемым читателям текст в ходе этого воображаемого диалога кажется неинтересным, плохим, халтурным, небрежным, – то это действительно плохой, неинтересный, халтурный, небрежный текст. Если считать, что идеальный читатель – это читатель, который помогает автору сделать текст лучше, эти близкие люди – действительно мой идеальный читатель, пусть и наполовину воображаемый.

Ведете блог о культурологических аспектах на сайте Fashion That и в журнале «Теория моды». Чем обусловлен ваш интерес к моде? Какие параллели вы проводите между модой и литературой?

Мой интерес к моде устроен ровно также, как и мой интерес ко всему остальному: меня интересует поэтика и логика повседневных вещей. У меня нет особого интереса к моде, как ее принято понимать; но у меня есть интерес к повседневной эстетике, прагматике и семиотике костюма. То есть это, видимо, продолжение моего интереса к жизни как таковой, к сиюминутному. Наверное, следить за тем, что происходит в области повседневного костюма, и иногда об этом писать, – это мой способ более внимательно прислушиваться к ещё одному языку повседневности.

«Полая женщина: Мир Барби изнутри и снаружи» - очень интересная книга. У меня были параллели с «Прозрачностью зла» Бодрийяра. Вы сами считаете это зеркалом западной цивилизации. Как пришла идея написать книгу о феномене Барби?

Спасибо на добром слове. Идея была очень простой – тема Барби оказалась маленьким куском куда больше интересующей меня темы: темы повседневной (опять-таки) культуры детства. Просто западное детство настолько плотно пропитано темой Барби, что набравшиеся у меня материалы и соображения захотелось собрать в отдельную книгу.

Если девочки стремились стать Барби, мальчики же в этом случае должны были стать Кеном. Он был героем-любовником: модель, хорошо одет, часто менял прически. Как культуролог, что скажете о Кене и его влияние на мальчиков?

Ну, во-первых, про то, что все девочки стремились стать Барби, - это смелое обобщение; слава Богу, мир много сложнее устроен. А у Кена абсолютно отдельная от Барби судьба, несмотря на их промышленное родство. Он, конечно, не стал никогда ролевой моделью для большинства мальчиков. Но если мы хотим говорить о Кене как о значимой культурной фигуре, - можно, например, поговорить о его особом статусе в определенных сегментах гей-комьюнити. Там, например, были люди, для которых Кен оказался негласным символом, негласным «своим человеком» в большом мире, - еще в те времена, когда быть геем в большом мире было опасно и тяжело. Так что Кен как минимум этим фактом вызывает лично у меня большую симпатию.

Tags: Барби и Кэн, Книжное обозрение (КО), Линор Горалик, Полая женщина, Сноб, Триумф, Этгар Керет, литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments